Страница 1 из 6 | Следующая страница

Дело Ольги Палем:


Описание дела Ольги Палем
Обстоятельства настоящего дела таковы. Вечером 16 мая 1894 г. в гостиницу «Европа» (Петербург) пришел студент Инсти­тута путей сообщения и потребовал комнату. Получив номер, сту­дент вышел к ожидавшей его у подъезда даме, лицо которой было прикрыто густой вуалью, провел ее в гостиницу, где они поужина­ли и вскоре закрылись на ключ. На другой день утром по звонку студента в номер был принесен чай, после чего дверь снова была закрыта на ключ. Примерно до часа из номера не было слышно ни­каких звуков. Около часа вдруг раздались два выстрела, из номера выбежала окровавленная женщина и с криками: «Спасите! Я совершила убийство и ранила себя. Скорее доктора и по­лицию — я все разъясню» и «Я убила его и себя», — упала на пол.
Прибывшими на место происшествия следственными чиновни­ками и полицейскими агентами было установлено, что убитый ока­зался Александром Довнаром — студентом Института путей сооб­щения.
Ольга Палем и Александр Довнар долгие годы поддерживали между собой интимные отношения, причем вначале Довнар соби­рался жениться на ней, но впоследствии отказался от этой мысли. Ольга Палем страстно любила Довнара и не могла отказаться от мысли быть с ним вместе всю жизнь. На вопрос о причине убий­ства Довнара Ольга Палем, показала, что она хотела убить и себя и его, но, убив его, только ранила себя, о чем очень со­жалеет;
На основе собранных по делу доказательств было сформулиро­вано обвинительное заключение, которое квалифицировало деяние подсудимой как преднамеренное, заранее обдуманное убийство. За­щита настаивала на переквалификации действий Ольги Палем, как совершенных в состоянии крайнего умоисступления, запальчивости и раздражительности, и просила о ее оправдании. Защитником приводится много фактов, показывающих неизбежность данной ка­тастрофы и виновность в этом пострадавшего. Защищал Ольгу Па­лем Н. П. Карабчевский.


Речь по делу Ольги Палем
Господа присяжные заседатели!
Менее года тому назад, 17 мая, в обстановке довольно специ­фической, с осложнениями в виде эсмарховской кружки на стене и распитой бутылки дешевого шампанского на столе, стряслось боль­шое зло. На грязный трактирный пол упал ничком убитый наповал молодой человек, подававший самые блестящие надежды на удач­ную карьеру, любимый семьей, уважаемый товарищами, здоровый и рассудительный, обещавший долгую и благополучную жизнь. Ря­дом с этим пошла по больничным и тюремным мытарствам еще мо­лодая, полная сил и жажды жизни женщина, тяжело раненная в грудь, теперь измученная нравственно и физически, ожидающая от вас решения своей участи. На протяжении какой-нибудь шальной секунды, отделившей два сухих коротких выстрела, уместилось столько зла, что немудрено, если из него выросло то «большое», всех интересующее дело, которое вы призваны теперь разрешить.
Представитель обвинения был прав, говоря, что наша работа, наши односторонние усилия выяснить перед вами истину есть толь­ко работа для вас вспомогательная, я бы сказал, работа черновая. От нее, как от черновых набросков, может не остаться никаких сле­дов в окончательном акте судейского творчества — в вашем приго­воре. Прокурор, ссылаясь на то, что это дело «большое», просил у вас напряжения всей вашей памяти; он рассчитывал, что в воспол­нение допущенных им фактических пробелов вы придете ему на по­мощь. Я вынужден рассчитывать на нечто большее. Это не только «большое дело» по обилию материала, подлежащего вашей оценке, оно, вместе с тем, очень сложное, очень тонкое и спорное дело. В нем много места для житейской и нравственной оценки подробно­стей, для психологического анализа характеров лиц и положений. Чем глубже станет проникать ваш разум, чем шире распахнется ва­ше сердце, тем ярче, тем светлее выступит в этом деле нужное и главное, что ляжет в основу не механической только работы вашей памяти, а творческой, сознательной духовной работы вашей судей­ской совести.
Для каждой творческой работы первое и главное условие — внутренняя свобода. Если предвзятые положения вами принесены уже на суд, моя работа будет бесплодна. Это предубеждение, враж­дебное судейскому убеждению, вызовет в вас только сухое раздра­жение против всего, что я скажу вам, против всего, что я могу сказать в качестве защитника Палем. Бесплодная и тяжкая работа! Она только измучает нас. Второе и главное условие правильности вашей судейской работы — осторожное, критическое отношение к материалу, подлежащему вашей оценке, — также будет вами забыто. Все заменит собой готовый шаблон, готовая схема предвзятых положений, которыми именно в деле, подобном настоящему, так со­блазнительно и так легко щегольнуть. Для этого не нужно ни на­пряжения ума, ни колебаний совести, не нужно даже детального изучения обстоятельств дела. Достаточно одной только самоуверен­ной смелости.
И в положении защитника сенсационно кровавого и вместе «любовного» дела, где фигурирует «покинутая», пожалуй, «оболь­щенная», пожалуй, «несчастная», во всяком случае «так много лю­бившая и так много страдавшая» женщина, — готовый шаблон, хо­дячее положение с некоторым расчетом на успех могли бы быть вы­двинуты перед вами. Защитительная речь могла бы явиться живо­писной иллюстрацией, вариацией на давно знакомую тему: «ей отпустится много за то, что она много любила! ».Самый треск двух эффектно и бесстрашно повторившихся от нажатия женской руки выстрелов мог бы, пожалуй, в глазах защиты кристаллизовать весь химический процесс любовно-трагического события чуть ли не в кристалл чистейшей воды. Можно было бы при этом сослаться, кстати, в смысле сочувственного подтверждения развиваемой тео­рии, на трепетные женские руки, тянувшиеся к больничной койке Палем, чтобы с благодарностью «пожать руку убийце». Вместе с защитой преступницы это было бы попутно и апологией преступле­ния. Свидетельствуя о значительной адвокатской близорукости, по­добная попытка навязать вам такое предвзятое положение должна была бы несомненно быть вами отвергнута с неподдельным негодо­ванием.
Но рядом с этим и всякая иная попытка провести вашим при­говором лишенный жизненной правды парадокс или сухой, мерт­венный шаблон, откуда бы такая попытка ни исходила, должна встретить с вашей стороны столь же решительное противодействие. Такой шаблон, совершенно равноценный первому, только что наме­ченному мной, здесь и пытались проводить. Не справляясь с фак­тами, мало того, — совершенно игнорируя их, пытались во что бы то ни стало идеализировать покойного Довнара, чтобы отстоять положение, что он явился жертвой, систематически затравленной Палем. И все это строилось исключительно на каком-то отвлечен­ном академическом положении, что он был еще в возрасте «учаще­гося», она же по метрическому свидетельству двумя годами старше его. Когда сталкивались с фактами весьма некрасивыми, не подле­жавшими фактическому опровержению, их старались обойти или устранить столь же академичными, лишенными всякой жизненной правды положениями.
Выяснилось целым рядом свидетельских показаний, что покой­ный, скромный и приличный на людях, не стеснялся в присутствии бесхитростной прислуги проявлять довольно жесткие черты своего характера. Иногда он избивал Палем до крови, до синяков, пуская

Страница 1 из 6 | Следующая страница